АРХИВ

logo

Вы находитесь здесь:портмоне/2009/Номер от 28.07.09/ИНТЕРВЬЮ НОМЕРА «Должен оставаться смысл»
27.07.2009 13:56

ИНТЕРВЬЮ НОМЕРА «Должен оставаться смысл»

Автор  Портмоне
«Распад Союза начался именно здесь. И было это в начале 70-х». С этого утверждения началась наша беседа с известным запорожским скульптором Владленом Константиновичем Дубининым. И можно было бы ожидать, что дальше будет разговор с сетованиями на то, «как было хорошо раньше»... Но получился сперва увлекательный рассказ о героико-комичных приключениях молодого художника и скульптора, живущего на территории Украины во второй половине ХХ века. А потом совершенно серьезный разговор об искусстве в жизни и в быту, о профессионализме и вдохновении в искусстве. И о том, как можно жить, сохраняя интерес к жизни и желание двигаться вперед.

Владлен Дубинин: «Художник — это, прежде всего, мыслитель. Мыслителю можно простить ошибку. Но когда мысли нет, как бы профессионально ни была выполнена работа, возникает вопрос: что ты хочешь этим сказать?»

— Расскажите, как решили стать скульптором? Кто-то у вас в семье был художником?

— Да. Мои родители были художниками. Отец и мать закончили Одесский художественный институт в 1934 году. Тогда все должны были отработать три года, и их послали поднимать культуру в Винницкую область. Есть там село Водычки. Отец родом из Токмака, поэтому через три года они вернулись сюда. Рисовали портреты, политические заказы. Как-то был срочный заказ — члены политбюро. Родители закончили и усталые спят. А я проснулся и всем буден-новские усы сделал черным карандашом. Отец, конечно, подтяжки снял... А мать сказала: «Будет художником». Отец очень много мне дал как художнику. Однажды собрался педсовет: «Обещаешь, что в восьмом классе мы тебя не увидим?» —«Обещаю». — «Иди, и чтоб мы тебя не видели». Тройки все поставили, и я ушел. Поступил в Днепропетровское художественное училище. На педсовете все мои работы были приняты на пятерки, и пошла настоящая учеба. В армию не забрали благодаря нашему преподавателю, А. С. Куко. Он сам солдат, в форме ходил все время. Пошел в военкомат, говорит: «Дайте им доучиться, они вам портрет Сталина напишут». Сели мы с товарищем Сталина писать. Решили, чтоб не мешать друг другу, писать по очереди. Я написал в теплой грузинской гамме, на другой день прихожу — а портрет голубой. Я понял, что мы в разном цвете видим. Решили: половина моя, вторая половина его. Сделали. Куко несет в военкомат, в раме, в простыне, как положено. Повесили портрет на стену, генералы в погонах, духовой оркестр туш ударил, аплодисменты, снимают простыню. и тишина, и все на Куко смотрят. У Сталина одна половина темная, одна светлая. «Молодые художники по-новому решили образ Сталина. Были у него темные стороны и светлые». Как Куко так быстро все придумал! Как будто все правильно, снова туш, снова аплодисменты. А мы после этого ждем Куко, а его нет и нет. Пошли к нему — сидит на чемоданах, ждет, когда за ним «воронок» приедет забирать. Но через три дня Сталин умер. Вот такой сюжет был в училище.

— А что ж военкомат?

— Военкомат что? Стопка повесток растет. Подумал, решил: не поступлю в Харькове в институт — пойду в армию. Вещи собрал, краски, холсты и на автобус, поступать. По дороге отстал от автобуса на одной из станций, догонял на попутках. Догнал уже в Харькове. Вещи мне отдали, но по холсту уже кто-то ходил. Снова едва успел на экзамены. Специальные экзамены сдал на пятерки. А по истории успел только 30 билетов написать, 15 в одном кармане, 15 в другом. Тяну билет левой рукой — тридцать первый. «Может, еще правой рукой вытяну?» — «Нет. Двойка». Наутро попрощался со всеми, а мне говорят: «Ты же второй в списках на прием». Захожу в кабинет директора — там весь педсовет: «Историю нашу не любишь?». Я показал билеты в карманах: «Разве это не любовь?». Меня оставили: «Иди, учись». Начал учиться. Выиграл конкурс в институте. Картина была «Патруль на Неве». Отправили меня в Ленинград в академию в качестве награды. Академия! В стенах этих Суриков, Репин ходили! В общении со студентами понял, что есть и другие художники, а не только Суриков и Репин. Писал этюды на Неве зимой в тоненьком плаще — вернулся с пневмонией. Делаю дипломную работу. Вызывает меня директор: «Меняй тему. У нас тут «холодная война», конфликт международный. Нам ракеты нужны, а не «штыки в землю». Поехал я на тракторный завод. Новое оборудование, огромные серебристые турбины, просторные цеха, а по цеху авто-карщица едет. Красивая дивчина, хозяйка настоящая. Думаю, такой картины еще не было. Договорились, она попозировала. Нормально идет работа. И вдруг солнце в окна ударило. Месяц пасмурно было, а тут солнце. Лучи такие по цеху пошли! Думаю, освечу сейчас и будет вообще хорошо. И все пропало! Как осветил, посыпалась вся картина, цельности не стало. Не успел я сделать. Так проучился шесть лет и вернулся домой без диплома. А дома-то родители, жена, диплом получать все равно надо. Пошел на «Запорожсталь» в мартеновский цех. А там на 10 метров подойти нельзя — все горит. Бригадир в латах, его водой поливают, он весь дымит, но едет туда, как на амбразуру. Настоящий подвиг! Но такое не напишешь, можно только словами описать или фильм снять. Пошел к доменным печам. Стою, смотрю сверху. Как вдруг меня кто-то за шиворот поднимает: «Ты что, хочешь плавку испортить? На прошлой неделе журналист один с этого самого места сиганул. Плавка испорчена, металл не тот». Я давай убеждать его позировать: огромный, крепкий детина. Короче, диплом я сделал. Но братание все равно в голове сидит. Думаю, вылеплю я в пластилине, покрашу, а потом на холст. Вылепил, подумал: зачем красить, надо вылепить в натуральную величину. Так и стал скульптором. Был принят в Союз художников по одной этой работе. Повез выставку в Киев.

— Когда это было?

— Это было в 62-м году. Тут сразу заказы посыпались из Министерства культуры, к Шевченковским дням. Вылепил я эскизы, сложил их в чемодан и на поезд. Чемодан тяжелый, я его поставил, а сам к знакомой буфетчице чаю попить. Передает она мне чай, а я гляжу, один подходит к моему чемодану, поднял, опустил, поднял, опустил. Ну, думаю, человек, чтоб не заснуть, упражняется. Кивнул ему, а он чемодан взял и понес. Я за ним. Он мне так тихо: «Чемодан будет пополам». — «Что значит пополам, чемодан-то мой». Доказать, что это мое, без драки не получилось. Ухо оторвано, глаз подбит, милиция, отвели нас. «Чей чемодан? Где документы?» А у меня-то документов нет, дома забыл. Я чемодан открываю, говорю ему: «Смотри, одни обломки». Ну, разняли нас, стали протокол составлять. Старшина: «Что за материал в чемодане?» — «Мысли». Записал: материал — мысли. «Сколько килограмм?» — «Не знаю, тяжеловатый». Подошел, приподнял: «Килограмм пятнадцать есть». Так и записал: материал — мысли, 15 килограмм. Хорошо, что в Министерстве люди с чувством юмора: «Дубинин, Дубинин, где же вы так «відпочивали»?» Утвердили. Повезли работы в Москву. Фурцева открывала выставку на фоне скульптуры «Шевченко и Чернышевский». Приезжаю домой, а там повестки явиться в суд. Потом приехали за мной. «Дубинин? Собирайтесь». Соседей развлекли. Подхожу к машине, оттуда рука ко мне тянется. Смотрю — этот, который с чемоданом. «Помоги домой добраться, друг!» А полгода уже прошло. «Куда домой?» — «В тюрьму». Оказывается, не могут никак ему срок дать, не определят статью: что за материал такой «мысли». Суд. Дают ему четыре года. Он мне кричит: «Спасибо тебе. Четыре года буду на полном обеспечении!» Писал одно время.

— Что писал-то?

— Что все в порядке. Я отвечал. Потом прервалась наша переписка.

— Что делала ваша супруга, когда вы попадали в такие ситуации?

— Она устала от этих ситуаций и уже на них никак не реагировала. Она была скульптором, хорошим скульптором. Мы много вместе работали. Потом туберкулез. А таких случаев масса была. Как-то участвовал в конкурсе. Сделал макет памятника юным чапаевцам, дети-разведчики были такие в 41-м году. Конкурс прошел, все тихо. Поехали мы с женой в Прибалтику отдохнуть. Лежим на песке, подходят: «Вы Дубинин? Вам телеграмма». «Просим прибыть на открытие вашего памятника юным чапаевцам». Какое открытие, даже не лепил, а открытие через 10 дней. Прилетаю. «Какое открытие? Ни заказа не было, ни договора. Я же не лепил еще ничего». Все в ужасе. Дали рабочих, я леплю. Остается три дня, подходит формовщик: «У меня есть секретный состав, форма такая крепкая!» — «Давай». День проходит — все мягкое, второй — не застывает. Говорю: «Снимай». И вместе с этим раствором рухнула вся фигура. Тут въезжают машины во двор. Заходит секретарь Орджоникидзевского райкома Солодовников: «Здравствуйте, товарищи скульпторы. Где же наш памятник?» И осматривается вокруг. Я говорю: «Памятник у ваших ног». Он стал беленький-беленький и полез в карман. Думаю: пистолет достает, что ли? Нет, партбилет. Достал и тихо говорит что-то. Я послушал: прощается с партбилетом. Я говорю: «Прячьте. Открытие состоится». За один день сделали, и я упал просто. Просыпаюсь от выстрелов. Выглядываю — торжественное открытие. Меня не пустили, конечно, на открытие: грязный, в рабочей одежде, лохматый. Встречаю формовщика, спрашиваю: «В чем дело?» — «Да вот когда-то конфета упала в цемент, он такой крепкий получился. Вот я один к одному и замесил». Я взял этот раствор, а за мной собаки бегут, кинул им — лижут, сладкое. Если надо, чтоб цемент не застыл, добавляйте сахара побольше. Сникерсы Isabel Marant - тренд 2013 года!

— Сегодня меняются герои, образы?

— Меняются. Но должен оставаться смысл. Бессмыслица видна сразу.

Сегодня в мастерской Владлена Константиновича, десятки лет отдавшего разработке любимой темы, дожидаются своего часа модели памятников Кобзарю, Богдану Хмельницкому, Богуну, Нечаю, Тарасу Бульбе, другим легендарным казакам. Займут ли они свои места в казацком пантеоне — неизвестно.

— Как вы считаете, искусство всегда должно быть реалистичным?

— Реализм — это очень широкое понятие. У нас реализм превратился в натурализм: чем ближе к натуре, тем лучше. А ведь фантазия — это тоже реализм. Все, что придумал человек, — это реализм. Допустим, я решил наш разговор написать красками на холсте без нашего с вами изображения, просто тонами красок — это тоже реализм. Но передача идет через форму. Абстракция — тоже очень интересная форма. Я как специалист не смогу так сделать — воспитан в другой традиции, у меня другое понимание. Но меня волнует неожиданность. Неожиданность, которую я не могу повторить, которая дала какой-то толчок, укол. Сегодня часто спекулируют этим формальным решением. Но нет азбуки, нет знаний, нет профессионализма. Пикассо — специалист. Он грамотно решает эти задачи. У него во всем мера: тональная, композиционная, линейная. У него математика. Нет шарлатанства. Копию от оригинала вроде бы не отличишь, почти. Вот это «почти» и есть искусство. Очень мудро сказал Маркс: «Если вы хотите от искусства получить удовольствие, вы должны быть эстетически подготовленным человеком». Лучше не скажешь.

— Чего больше в успешном художнике — навыка или души?

— Художник — это, прежде всего, мыслитель. Мыслителю можно простить ошибку. Но когда мысли нет, как бы профессионально ни была выполнена работа, возникает вопрос: что ты хочешь этим сказать?

— Если человеку нравится то, в чем нет мысли, что делать?

— Ничего. Делать другие работы, в которых есть смысл. Вот я делал «Афганцев». А делал проблему: за что воюем. Напротив «Комбат»: «За Родину, за Сталина». Я соединил эту линию. Проблема в том, что воевать-то мы можем, умеем, но надо понимать, за что. Пацанов отправили на смерть. Не нужно было этого делать. Мысль должна быть везде: в пейзаже, музыке, литературе.

— Вам хотелось бы преподавать?

— Нет. Это значит самому ничего не делать. Хотя, может быть, делал бы что-то иначе. Сделать цветовой эскиз и не отходить от него никогда, потом уже писать натуру. И не писать солнечный день вообще.

— Почему?

— Потому что это бесполезно. Спорить с Солнцем?! Природа сильнее. Нет таких цветов, такой силы в краске, чтобы можно было передать солнечный день. Великие художники писали серые дни, зиму, осень. Солнце дробит, а серый день собирает все вместе. Художник должен писать разными красками северные пейзажи и крымские. Должна быть совершенно другая палитра. Художник должен анализировать свое творчество, видеть себя со стороны. Но это очень сложно.

Монументальная композиция «Казаки в дозоре» (высота 11 метров), отлитая в бронзе, должна была венчать рукотворный 16-метровый курган на острове Хортица... Но в 1972 году инициаторов создания Музея истории запорожского казачества объявили «врагами интернационализма» и подвергли травле. В 1994 году, когда о казацком проекте вновь вспомнили, Дубинин распаковал сохранившиеся ящики с гипсовыми отливками, но оказалось, что все разбито и безвозвратно испорчено временем.

— Говорят, по мере накопления опыта его хочется кому-то передать.

— Вы задали очень непростой вопрос. Я несколько раз пробовал это делать, выходило неудачно. Люди должны быть близки по духу. Легко передать опыт родному человеку, как отец передавал мне.

— Какие у вас планы?

— Планов много. Хочу сделать своих Варягов. История наша связана с варягами, с Рюриковичами. Плавали они сюда. Работаю над бюстом Николая Киценко для Музея истории запорожского казачества. Наш музей многим ему обязан. Был бы рад, если бы возродилась идея увековечить запорожских казаков, над которыми работаю уже 45 лет. Еще Шелест утверждал проект «Казаков в дозоре». Уже сменилось много президентов, а вопрос о запорожских казаках до сих пор стоит на месте. Проект приняло Министерство культуры, а на кургане стоит только крест. Я надеюсь, что «Казаки в дозоре», которым я посвятил всю жизнь, займут достойное место на кургане.

— Откуда берутся темы, как найти вдохновение?

— Надо просто постоянно думать об этом. Мы с вами говорим, а я все равно думаю о работе, которая осталась в мастерской. Этим надо жить. Меня всегда интересовала историческая тематика, но сюжетов много и вокруг.

Светлана Фадеева

Еще статьи на тему: