АРХИВ

logo

Вы находитесь здесь:портмоне/2011/Номер от 15.03.11/Бесконечная история
15.03.2011 14:35

Бесконечная история

Автор  Портмоне

До сих пор для многих журналист — это человек с блокнотом и ручкой, возможно, фотоаппаратом, постоянно спешащий и записывающий. Появление диктофона, нетбука, ладонных фото- и видеокамер мало что изменило в этом стереотипе. А на самом деле главное в журналисте — это любознательность, заинтересованность и любовь к людям, умение задавать вопросы и слушать. 
Очень внимательно мы слушаем везде: в магазине и на базаре, в суде и в больнице, в поезде и в самолете, в собственном дворе и в школе у ребенка, в маршрутке и в такси. И убеждаемся раз за разом: все люди поистине уникальны и достойны стать героями романа. Роман мы написать не смогли, но опубликовать расшифровку некоторых диалогов — можем себе позволить.

Живет рядом с нами доктор, который лечит от многих телесных недугов (ведь Просветленные учат, что половина наших болезней — ложные, т.  е. вызваны состоянием души, а не микробами и вирусами) и помогает справиться с недугами душевными. Да, в нашем обществе, в отличие от цивилизованного Запада, к таким докторам ходить не принято. Массово. Но мода на психотерапию начинает просачиваться и в украинский быт. Не то чтобы мы всерьез признавали (и принимали) психотерапевтическую помощь, а так, посоветоваться (на самом деле — переложить ответственность). Ну, разве что сильно прижмет... Так врача-психотерапевта видим мы. А как доктор видит нас и самого себя?

 

TaynikЯ пыталась вспомнить ее такой, какой увидела впервые. Не получалось. Она сильно изменилась. Шесть лет назад (подумать только, прошло уже 6 лет!) она пришла с дочерью. Тогда ей было чуть за сорок, почти кругленькая, с красивого цвета прозрачной кожей лица, очень подвижная, почти суетливая и — с совершенно мутными, вылинявшими глазами. Когда-то, кажется, голубыми.

У нее были дочь и горе. Горе не забывалось, дочь все больше заболевала, поэтому оба — дочь и горе — были всегда с ней. Постоянно. Иногда она в них погружалась с головой. И тогда начинала переспрашивать. Или после долгого кивания «Угу, угу, да, да, да» — вдруг следовало «Что?», как после пробуждения.

И вот прошло 6 лет. Горе уменьшилось, но остаток она бережно хранила. Дочь почти выздоровела — по официальной версии, то есть ее уже не брали на лечение в психдиспансер.

Вокруг нее ощущалась безнадежность. И пустота. Абсолютная. Ей хотелось заполнить собственный вакуум.

— Что в моей жизни такого есть? Да ничего.

И вправду. За эти годы она плавно потеряла собственную квартиру (дочери нужны были деньги, и они переходили во все более и более дешевое жилье вплоть до съемного, заодно избавляясь и от мелкого бытового имущества). И приобрела огромное количество долгов. Теперь она серьезно боялась сесть в тюрьму за долги.

Нашла в себе силы увидеться с мамой и братом: все-таки 20 с лишним лет не приезжала. Но не нашла той родины и того дома, которые помнила с детства. В детстве все было неоднозначно, но светло и знакомо. А теперь она никого не узнавала: брат спился, мать в глубоком склерозе, прикована к постели.

Она осознала, что одинока: чужая своим родным. Это одиночество среди живых было просто нестерпимым. Смерть отца, самоубийство мужа она пережила спокойнее. Она пробовала пить — конечно, не помогало.

Она узнала, что такое бояться драк с дочерью и радоваться госпитализации по любому поводу, пусть даже в связи с побоями. В больнице было куда спокойнее. И обнаружила, что монастырь и бегство не для нее.

Она разучилась улыбаться и не научилась радоваться новорожденному внуку.

Она считала, что продолжает падать вниз и что дна просто нет. Вначале она пыталась за что-то ухватиться, на что-то опереться. Потом ей хотелось хоть что-то увидеть или ощутить рядом с собой. Но, в конце концов, перестала делать и эти усилия. Любое движение тела или души было для нее чрезмерным.

Она считала, что уже умерла. Что делала я? Практически ничего. Я смотрела в ее глаза. Там были целые тонны мути, ила, тумана и ни одной искорки. Конечно, каждая встреча приносила облегчение, но временное. В глазах появлялся свет и намек на прозрачность. Но как только становилось понятно, что пора уходить, она начинала вздыхать, опускала голову, руками искала пуговицы на куртке, даже если была молния. Я не знала, что я могла бы сделать. Мне было страшно наблюдать за этим.

Однажды она сказала:

— Я думаю, так будет вечность, ничего не изменится. Но можно, я буду иногда приходить к вам? Кажется, я после этого лучше видеть начинаю.

Я струсила и сказала «да».

Бесконечная история.

 

Анна Пришутова, – врач-психиатр, психотерапевт

Еще статьи на тему: