АРХИВ

logo

Вы находитесь здесь:портмоне/2011/Номер от 26.04.11/Я тоже могу сгореть?
27.04.2011 12:39

Я тоже могу сгореть?

Автор  Портмоне

Для того, чтобы что-то надежно спрятать, можно смело оставить это на самом видном месте. А когда вам задают вопрос по типу: «Ну как такое могло получиться?», вы, набравшись храбрости, чуть не впервые рассказываете правду, в вашу историю с большой вероятностью никто не поверит. Нет ничего более непредсказуемого и волшебного, чем реальная жизнь. И чем настойчивее нам говорят, что человек рожден с полным комплектом всего необходимого для его индивидуального личного счастья, тем меньше мы верим в эту очевидную истину.

Поэтому, когда меня просили рассказать истории моих пациентов, я, совершенно не умея выдумывать, честно рассказывала. И дальше всегда следовало: «Ну а из реальных, невыдуманных историй, расскажи что-нибудь». Иногда такое говорили люди, которые и были героями истории. Каждый человек — это, я уверена, настоящее чудо, волшебство и совершенство. Нужно только уметь видеть.

Мой кабинет находился на пятом этаже в здании без лифта. Для физически закаленных. Впрочем, детям нравится. Девочку внес ко мне на руках папа. И уложил в кресло. 

 

dusha— Она у нас не ходит, — он едва справлялся с дыханием. — И судороги сильные у нее. Так надежнее — не упадет.

Я мысленно согласилась. Кресла у меня невероятно неудобные. Чтоб сесть, приходится падать вниз. А встать можно только в несколько этапов, постепенно продвигаясь вперед. Ну, или кто-то вытащит из плена. Но судороги у девочки были очень сильные. Я уже не была так уверена, что ребенок не выпадет. Пока я размышляла, почему они пришли ко мне, а не к невропатологу, например, папа сказал:

— У нас есть направление с вашей кафедры.

— Именно ко мне?

Тут, наконец, и мама вступила в разговор. До этого она молчала.

— Да. Мы уже у всех были. Никто ничего не находит, — в голосе было много раздражения, агрессии. То, что никто ничего не находит, ей совсем не нравилось. Само по себе это не удивительно. Если страдает мой ребенок, а все вокруг говорят «по моей части он здоров» и, в конечном итоге, отправляют к психиатру или психотерапевту, у нормального человека возникает ощущение, что над ним издеваются, организовали заговор или просто он ходит от одного непрофессионала к другому. — Отправили к вам. Хотя я думаю, что сами врачи и довели ее до такого. Вот, нате, изучайте!

— А расскажите, как появились жалобы?

— Нет, вы изучите сперва!

Одновременно с приказом на моем столе появилась немаленькая по толщине карточка. Масса серьезных недешевых обследований. Ни одного «достойного» диагноза, способного объяснить состояние девочки. С большим трудом мне удалось восстановить цепь событий. Неделю назад девочка поступила в стационар с ангиной. И на второй день вдруг ослепла. Совсем. Потом появилась слабость, она не могла ходить, одеваться, есть. Потом судороги, тоже вдруг. Судороги не позволяли ей без посторонней помощи лежать на кровати — она падала. Общее состояние было стабильным.

— И никто не может поставить диагноз. Я уверена, они там что-то не то сделали.

Судороги у ребенка не прекращались. Но я все равно не очень соглашалась, что они пришли ко мне по адресу.

— Вот, посмотрите на ее рисунок. Нам на кафедре сказали, что это важно.

На листе бумаги ручкой была нарисована смешная и веселая девочка возле дома, вокруг сад и цветы, солнышко и птички. Замечательный рисунок для девочки 10 лет.

— Это она сейчас у доктора нарисовала.

Это был аргумент! Кто пробовал рисовать с закрытыми глазами, меня поймет. Даже кружочки чаще всего получаются похожими на кривые квадратики. А тут девочка с косичками, дом, деревья, птицы. Всё и все на своих местах.

— Вы же говорите, она не видит.

— Не видит. Ходить не может — натыкается на мебель, на стены. Есть не может.

После этого мы начали работать. Рассказывала она охотно и хорошо. Практически круглая отличница. Занимается музыкой и рисованием.

— Точнее, занималась до того, как заболела, — говорит она грустно.

Ей все интересно: учиться в школе, рисовать, играть.

— И маме очень нравится, когда у меня высокие достижения.

Мама гордо закивала, пытаясь удержать судорожные движения дочери. А папа занял совершенно нейтральную позицию: в движениях, в словах, в мимике. А еще она рассказывала, как ей было страшно, когда она поняла, что не видит и не может ходить. Она была в панике, но «надо было вести себя прилично».

Договорились о трех встречах в неделю — мама спешила, «и так уже много в школе пропустила». Во время следующей встречи родители ждали в соседней комнате, а у нас была иллюзия разговора вдвоем. Мама настояла на открытой двери, «чтоб быть в курсе всего».

На третью встречу девочка пришла, опираясь на папину руку, поворачиваясь к источнику света, и судорог почти не было. На четвертую самостоятельно, с тремором рук и со словами:

— Ой, а вы мне нравитесь! Только немного расплывчато все.

Она уже читала вывески. Когда мама пыталась обсудить со мной вероятность выигрыша судебного дела против врачей, «не распознавших болезнь», появились небольшие судороги. Мне лично иском не грозили.

— Не знаю, что вы тут с ней делаете. Но, ладно уже. Ей-то лучше.

Я честно пробовала рассказать, что такое психотерапия, психосоматическое заболевание, вторичная выгода, просто переутомление. Маме было неинтересно, а папа перестал приходить, когда девочка смогла сама подниматься по лестнице. Вопросов было два: когда она пойдет в школу и будут ли последствия.

— Просто мама хочет, чтоб я была самой-самой, — и грустная улыбка.

Я пыталась убедить, что девочка будет совершенно здорова — следовал ответ:

— В суд я все равно пойду!

Пятая встреча была последней. Я понимала, что долго они не будут ходить, хотя девочке нравилось. Я могла попытаться помочь ей понять, что произошло. Ребенку сложно объяснить, что такое аутоагрессия, психосоматическая реакция, уход в болезнь. Сложно, потому что никак не уйти от вопроса повышенных требований к ребенку со стороны родителей. Никто из родителей не хочет своему ребенку плохого, но не всегда мы правильно определяем приоритетность, важность наших стремлений и ожиданий. Авторитет родителей у ребенка должен быть сохранен, несмотря ни на что. Здесь терапевту должны помогать родители. Но это был не наш случай. Но у детей очень хорошая интуиция. Она сама меня спросила.

— Скажите, а отчего я заболела? И еще: такое может повториться?

— У тебя дома есть утюг?

— Конечно! — она чуть улыбнулась.

— Ты его выключаешь из розетки?

Наступила тишина. Я ждала. Потом она осторожно спросила:

— Вы хотите сказать, что меня тоже надо иногда выключать? Я тоже могу сгореть?

Я молчала. И радовалась.

— Я вас поняла! И тогда я не заболею больше, правильно?

— Правильно.

— Спасибо! Я вас поняла.

Она вся сияла. У нее было такое выражение лица, как будто в руках чудесным образом очутилась огромная коробка с большим бантом и неизвестными подарками внутри.

Ее мама со мной не здоровалась уже с прошлой встречи. И мать, и отец считали, что я умею делать фокусы. Что девочка немножко притворялась все-таки. Что врачи ее чем-то заразили. И что они сами, конечно, абсолютно ни при чем. Но мы с девочкой были довольны и обе были уверены: такого с ней больше не случится.

Еще статьи на тему: