АРХИВ

logo

Вы находитесь здесь:портмоне/2011/Номер от 26.04.11/«Небеса меняются, а мы все те же»
27.04.2011 15:29

«Небеса меняются, а мы все те же»

Автор  Аркадий Старовойтов
Теги:

Будущее человечества глазами фантастов, поэтов, философов и ученых

Английская сказка в японском стиле 

Через две тысячи лет Земля снова превратится в райский сад, откуда человек когда-то был изгнан за то, что слишком много себе позволял. В первую очередь — потому, что вся промышленность, а вместе с ней и городская жизнь, переместятся под землю.

Причин для этого больше, чем одна. Подальше от цунами, поближе к коллайдеру, ну и долгожданная ядерная война, наконец. Зато когда два безумных тысячелетия пролетят как суббота и воскресенье, вместо суеты мир накроет гармония бесконечного июньского утра, умытого бриллиантовой росой. И люди — те, кто останется жив, — тоже изменятся. Вопреки страшилкам забытого вместе с григорианским календарем XX века, никаких жабр молодой акулы, когтей средних лет хищника и сверхустойчивости членистоногого в результате повысившегося на какие-нибудь 800 лет радиационного фона и химического загрязнения не предвидится. Мутационная теория эволюции была отвергнута еще в те незапамятные времена, когда те совсем еще первобытные люди молились на Человека-Паука, Человека-Росомаху и Человека-Ихтиандра, слагали о них мифы, которые тут же реконструировали в этом, как его... кинематографе. Мутация — вещь случайная. Чтобы она закрепилась и передалась по наследству, нужно, чтобы точно такое же возникло хотя бы у двоих — мужчины и женщины. Но, в свою очередь, — еще в эти античные времена было подсчитано, какова должна быть минимальная численность особей, чтобы возник хотя бы подвид в рамках одного биологического вида. И речь идет о десятках тысяч. Один Спайдермен, Ихтиандр или Человек Х никак не повлияют на геном биологического вида Homo Sapiens, даже если уподобятся дракону и кролику Роджеру сразу. Будет как в той чудом дошедшей через века песенке исчезнувшего племени на забытом языке: «У жирафа вышла дочь замуж за бизона». Другое дело — передача по наследству приобретенных при жизни признаков, способствующих выживанию. В XX веке это считалось невозможным, считалось, что ДНК защищена от перезаписи, что она «reed only» — «только для чтения». А потом, по мере эволюции искусственных операционных систем, выяснились нюансы, но это уже технические подробности. Как-нибудь в другой раз.

В общем, в конце концов в результате очередного витка эволюции на планете остались всего две расы, которые вот-вот превратятся в два биологических вида. Эои и морлоки.

Первые практически растворились в возродившейся природе. Скорее всего, это потомки людей, поведенных на экологии или присаженных на экологическую роскошь, скрестившиеся с оставшимися за пределами подземных мегаполисов фермерами и жителями отсталых окраин «третьего» мира, например, бушменами.

Они действительно выглядят как помесь европейских аристократов с пигмеями, бушменами и тайцами. Это если сравнивать их с людьми. А вообще-то, они больше похожи на мартышек. Он питаются фруктами и с нашей точки зрения ничем, кроме развлечений и удовлетворения физиологических потребностей, не занимаются. А поскольку фрукты в изобилии, им не приходится лазить по деревьям и они детренированы. Они ведут себя как беззаботные дети.

Потомки горожан — морлоки — живут под землей и чем-то все время там заняты. Никто не знает — чем, потому что их не видно, и следов их деятельности на поверхности земли — тоже, только постоянное гудение снизу. На поверхности земли они появляются только ночью и только в новолуние, потому что не переносят даже лунного света.

В эти безлунные ночи они шастают по райским кущам, ловят эоев и пожирают их.

Классическая, можно сказать, — архетипическая поэма в прозе Герберта Джона Уэллса «Машина времени», откуда взята эта хорошо нам всем знакомая картина будущего, выдержана целиком в жанре страшилок про гроб на колесиках и черную руку, тянущуюся из этого гроба, которые многие поколения детей рассказывают друг другу на ночь, придумывая на ходу все новые леденящие душу подробности. Поэтому и обсуждать это произведение лучше всего с детьми от пяти до семи лет. «Почему морлоки охотятся именно на эоев?» — «Так ведь больше не на кого! На земле же не осталось животных!» (А ведь действительно — таки не осталось, хотя Уэллс на этом не фокусирует внимание читателей, преподнося эту важную деталь как бы фоном, чтоб мы сами это заметили без подсказки.) «А почему они не могут охотиться на них в другое время? Допустим, они настолько не выносят любой естественный свет... Но у них же там техника… плащи бы какие-нибудь сшили, очки бы защитные надели... Это же несложно...» — «Да могут они выходить на поверхность, просто они все время заняты, они все время работают, а в безлунную ночь у них выходной, и они отправляются за город поохотиться...» (А ведь и правда, похоже! И снова — великий писатель дает нам самим поиграть в ассоциации и дорисовать недостающие детали. Только почему-то в 6 мы различаем их лучше, чем в даже 12, когда обычно начинаем интересоваться фантастикой.)

136968Любые чудовища — это порождения нашего разума, когда он засыпает. В свою очередь, сновидение — это необычная комбинация обыденных впечатлений. С этой точки зрения жуткая и красивая сказка, придуманная на стыке позапрошлого и прошлого веков Уэллсом — чисто английская (хотя сам ирландец Уэллс обиделся бы, если бы его назвали «англичанином»). В смысле — британская. Ибо, в отличие от той же Франции, жить в провинции, на природе в Британии повсеместно считается более престижным, чем в городе. Причем тут так было всегда. На переходе XIX и XX веков, в уже индустриальную, керосиново-битумную, но еще малоэлектрифицированную эпоху, жизнь в городах здесь была тяжелой, напряженной и крайне неэкологичной. Не зря символом той эпохи навсегда сделался лондонский смог. Так что при первой же возможности городские жители всех сословий и достатков толпами, напоминающими наши демонстрации, отправлялись на пикники за город. Там они с энтузиазмом набрасывались на свежие топленые сливки и домашнее мороженое, которые им подгоняли фермеры, потому что иначе этого откушать было никак. То была эпоха, еще не знавшая холодильников, вместо холодильников у них был колотый лед, который специально постоянно завозили из Норвегии, но — сами понимаете, таким образом в теплое время года ничего надолго не заморозишь. Казалось — еще немного, и они примутся кушать и самих фермеров, от избытка радостных чувств на лоне природы.

В качестве символического заместительного акта они довольствовались тем, что скупали местную лубочную живопись с идиллическими пейзажами. Крестьян они считали не очень занятыми людьми, живущими в раю. В сущности, бездельниками.
Фермеры в ответ считали горожан как минимум не совсем адекватными.

В общем, «Машина времени» Герберта Джона Уэллса — это дружеский шарж на старую добрую Англию поздней викторианской и ранней эдвардианской эпох, выдержанный в лучших традициях чисто английского юмора, который бывает очень черным.
Поскольку столь вопиющий уровень урбанизации (если под «урбанизацией» понимать разницу между городом и деревней), каким он был в начале XX века в Британии, в конце XX века свойственен прежде всего Японии, не приходится удивляться, что современная японская массовая культура заполнена антиутопиями подобного формата не меньше, чем реминисценциями по поводу своего средневековья.

С одной разницей. И у эоев, и у морлоков в Японии будущего всегда есть верные друзья — роботы.

«А нюх — как у собаки, а глаз — как у орла» 

Как заметил когда-то Клиффорд Саймак в своем чудесном фантастическом романе «Заповедник гоблинов», как только люди научатся создавать полноценных роботов, прежде чем начать создавать механических солдат и механических полицейских, они создадут механических домашних животных. Впрочем, уже начали. Полноценный робот-пылесос, которого уже можно купить, весьма смахивает на черепаху. Однако — умнее. Энтузиасты даже наловчились ставить в эти программируемые пылесосы операционную систему «Линукс» и таким образом обучать эти железные создания разным трюкам, не связанным с уборкой.

И тут мы опять возвращаемся к мрачным пророчествам второй половины XX века, которым не суждено сбыться.

Сколько было сказано о том, что благодаря урбанизации, механизации и автоматизации люди в своей массе детренируются, и что в будущем мы станем хилыми карликами с атрофичными конечностями, непропорционально большими головами и зеленоватым цветом кожи — как те стандартные пришельцы неизвестно откуда — а может, и из нашего же с вами будущего.

Однако реальные айтишники, в худшем случае, похожи на русских мужиков-артельщиков позапрошлого века, плетущих в избе лапти или рыболовные сети. А в лучшем — у них время от времени возникает непреодолимое желание подвигаться, поразмяться, даже — заняться каким-нибудь экстремальным видом спорта. Естественно. Вспомним наш собственный опыт «простых пользователей», каждому из которых доводилось хоть раз регистрировать программы или аккаунты, вводить вручную какие-нибудь длинные бессмысленные наборы букв и цифр, вовремя переключаясь с заглавных букв на строчные, с кириллицы на латиницу. В такие минуты мы ощущаем, что управление компьютером требует тех же самых качеств, что испокон веков требовались от охотника, воина и мастера — внимания, точности, собранности. Мы все еще в том же самом лесу, пусть даже деревья в нем виртуальные, а живность — из металла и пластика. Непринципиально. Как спел когда-то Марк Нофлер: «Это небеса все время меняются, а мы под ними — такие же, как и прежде».

P.S. « И немного магии»

Во времена заката Римской империи, почти две тысячи лет назад, обитал в Вечном Городе один патриций, который, прожив бурно и интересно, ближе к сорока принял христианство, стал знаменитым богословом и вошел в мировую историю как Блаженный Августин. Тот самый, которого помимо прочего иногда называют небесным покровителем сексологов, ибо это он ввел в научный обиход выражение «рекреационная составляющая секса». Но Блаженный Августин был еще при жизни знаменит и другим. Это первый официально зарегистрированный на Европейском континенте человек, который научился (причем — самостоятельно) читать про себя. Нам трудно это себе представить, но даже Юлий Цезарь, Вергилий и Гораций могли читать только вслух. В те времена это было стандартом. Зрелище серьезного взрослого мужчины, явно в своем уме, который сидит, вперившись взглядом в свиток, и не произносит ни слова, даже не шевелит губами, а потом дословно пересказывает его содержание, вызывало у окружающих смесь недоверия с мистическим ужасом.

А спустя каких-нибудь пару десятков веков ребенок, не освоивший этот навык к 8 годам, считается отстающим в развитии.

Будет ли еще спустя двадцать веков считаться чем-то аналогичным неумение читать чужие мысли, видеть внутренние органы и катать по столу взглядом карандаши?

Вполне возможно. Потому что, скорее всего, когда-то давно мы что-то подобное умели. Просто подзабыли.

Но это дело наживное.

Еще статьи на тему: